Родовые истины, по Спенсеру
Родовые истины, по Спенсеру, связаны с особой интуицией, с психологической невозможностью мыслить иначе. Особенность логики и математики состоит в том, что они обосновываются не в опыте, а только на основе такого рода интуиции. «Мы не можем указать никакого другого ручательства за истинность логических интуиции, кроме того, на которое опираются все интуиции, принимаемые за достоверные, а именно кроме невозможности мыслить их иначе»10.
Будучи последовательным в эмпирическом понимании познания, Спенсер не придает своему критерию абсолютного значения. Он считает, что критерий «немыслимости иного» — наивысший критерий опытного подтверждения и истинности, но не критерий, обеспечивающий абсолютную истинность. Опыт показывает, что всякое познание относительно, и вещи, которые когда-то были немыслимыми для человечества, оказались существующими. Применительно к логике это значит, что правила, определяющие наши умозаключения, не абсолютны и не исключают ошибки. Логический вывод предельно надежен, но не абсолютно надежен. Логическое умозаключение имеет тенденцию к деградации с увеличением числа его шагов.
Итак, мы видим, что Спенсер стремится обосновать надежность логики, оставаясь на позициях последовательного натурализма. Кантов-ское априорное превращается у него в исторически приобретенное, конечно, теряя при этом свою абсолютность. Логика очень надежна, но не абсолютно надежна, поскольку силлогизм только продукт систематизации опыта. Она почти закончена в своих схемах, но не совсем закончена, поскольку человеческий опыт продолжается.
Близкую концепцию логики мы видим у Милля в его «Системе логики». Милль, однако, выводит логику не из законов природы, а из аконов мышления. Законы логики для него просто технические правила мышления, базирующиеся на законах психологии. Логика, считает Милль, должна получить окончательное оправдание в несомненных фактах психической жизни. Закон противоречия представляет, по Миллю, одно из самых ранних обобщений опыта. «Первоначальным основанием его (закона противоречия — В.П.), — пишет Милль, — я считаю тот факт, что уверенность и отрицание суть два различных духовных состояния, исключающих одно другое; это мы знаем по самому простому наблюдению над нашим собственным духом. Если мы будем наблюдать внешние явления, то мы также найдем, что свет и тьма, звук и тишина, движение и покой, равенство и неравенство, предыдущее и последующее, последовательность и одновременность и, вообще, всякое положительное и соответствующее ему отрицательное явление представляют собой факты различные, стоящие в резкой противоположности друг с другом: одного из них всегда не бывает налицо, раз присутствует другой. Обобщением всех этих фактов я и считаю аксиому, о которой идет речь»11.
Более глубокое отличие Милля от Спенсера состоит в том, что логическая необходимость у него существенно базируется на конвенциях. Аксиома силлогизма для него — не индуктивное обобщение опыта, а просто определение понятия класса, согласованное с фактическим употреблением соответствующего представления в языке. В этом же духе он истолковывает и внутреннюю необходимость общих принципов логики. «Утвердительное и соответствующее ему отрицательное суждение суть не два независимых утверждения, связанные друг с другом только своею взаимной несовместимостью. Тот факт, что если отрицательное утверждение истинно, то утвердительное должно быть ложно, — это действительно только тождественное предложение выражает только ложность утвердительного и не имеет никакого другого смысла и значения. Поэтому «начало противоречия» следовало бы лишить той торжественной формулировки, которая придает ему вид основной противоположности, проникающий всю природу. Его следовало бы выразить в более простой формуле: «Одно и то же предложение не может быть в одно и то же время и истинным и ложным»12. Истинность принципов логики, таким образом, обусловлена значением терминов, содержащихся в их формулировке.
Милль — сторонник эмпирического обоснования логики в том смысле, что он отвергает идею априорности в любой ее форме. Однако идея конвенции, существенно внедренная в его теорию, отделяет его от тех эмпириков, которые хотели увидеть в законах логики прямое отражение опыта. Логическая необходимость основана у него на соглашениях, хотя эти соглашения не произвольны, а определены фактами психической жизни.
